Игиловцы, кадыровцы и молодежь. Александр Черкасов – о борьбе с терроризмом на Северном Кавказе

В 2025 году на Северном Кавказе продолжались вооруженные нападения на сотрудников полиции – в июле подобное впервые за шесть лет произошло в Кабардино-Балкарии. Глава республики Казбек Коков призвал не щадить нападавших: за пару месяцев до этого такой подход на практике реализовал Рамзан Кадыров – обвиняемого в нападении на полицейских 17-летнего жителя Ачхой-Мартана убили на месте, выставили его труп на обозрение, а затем выселили из республики несколько семей.

При этом методы борьбы с радикализацией молодежи и экстремизмом вызывают споры из-за фабрикаций дел, пыток и работы на статистику. Почему молодежь становится объектом внимания силовых структур, какова реальная активность подполья и какие методы профилактики применяются в регионе — на эти вопросы отвечает Александр Черкасов из правозащитного центра "Мемориал".

Радикализация молодежи и борьба за отчетность

– В прошедшем году для властей северокавказских республик было немало поводов для рассуждений о распространении, как они говорят, "террористической идеологии" среди молодежи. Об этом вспоминали в связи с нападением в Нальчике с участием 17-летнего местного жителя или убийством Эскерхана Хумашева в Ачхой-Мартане. Но помимо этого были ведь и менее громкие задержания – двоих 15-летних школьников в Северной Осетии, 16-летнего подростка в дагестанском Буйнакске. В обоих случаях речь шла о "терактах" в отношении сотрудников МВД. Как "работу с молодежью" характеризует тот факт, что именно силовики становятся объектами нападений?

Александр Черкасов

– Нет какой-то "молодежной секции" подполья. Есть подполья структурированные или неструктурированные, связанные или не связанные, возникающие сами по себе или наследующие друг другу. Но молодежь здесь лишь как часть целого.

Если говорить об этом с этой точки зрения, то на самом деле активность подполья в прошлом году, как и в предыдущие годы, была на крайне низком уровне. И то, что привлекали к себе внимание отдельные эпизоды, например, нападение на церкви и синагоги в Дагестане, лишь подчеркивает, что нет непрерывной цепочки событий. По сути дела, этого нет уже лет десять.

Последние усилия по ликвидации подполья как системно действующей структуры были до Олимпиады в Сочи. Примерно тогда же добавился внешний фактор, боковой тренд, когда можно было с Кавказа отправляться на главный джихад – в Сирию, в ИГИЛ. И не только активность силовиков, но и возможность выехать – все это очень ослабило мобилизационную базу подполья. Если мы будем смотреть по числу атак, по числу убитых и раненых силовиков, то мы увидим, что в последние десятилетия – это конфликт очень малой интенсивности.

То есть, новые ячейки все равно иногда возникают. Например, те, на которые охотились в последние годы в Ингушетии. Там группа, которая присягнула ИГ в августе 2023-го года. Последний большой бой с этой группой был в Карабулаке в начале марта 2024 года. Вокруг этой группы у нас десятки арестованных "пособников". Это не фантомное образование: мы можем подтвердить реальность этой группы, реальность ее членов, реальность их действий, реальность того же боя в Карабулаке.

Но когда мы говорим о северокавказском подполье с точки зрения силовиков, мы попадаем в совершенно виртуальный мир. Хотя подполье было практически уничтожено или выдавлено к середине десятых годов, отчеты ежегодно показывали примерно одни и те же цифры – от 800 до 1200 уничтоженных, нейтрализованных, задержанных, по формулировкам в документах, "полевых командиров", "боевиков", "пособников".

То есть существует какой-то жуткий разрыв между наблюдаемой реальностью и реальностью бюрократической. Откуда берется эта разница? Понятно откуда. К сожалению, это во многом фабрикация. Фабрикация на основе внедрения в чаты, провокационной деятельности, создания там групп, которые потом задерживают и которыми отчитываются. Причем в этом деятельность спецслужб, центров по борьбе с экстремизмом или ФСБ не отличается от работы по другим "линиям" – будь то националисты, "левые", или же "пособники Украины".

Почему нужны такие цифры? Из-за свойств полицейской бюрократической системы. "Палки" никто не отменял. Планы и отчеты по разным показателям. Если ты дашь отчет меньше, чем в прошлом году, тебе срежут штаты, срежут финансирование.

И дела, связанные с подростками, тоже могут быть с этим связаны. Нужно смотреть конкретно каждое дело, есть ли под ним реальная основа. А как смотреть? Все такого рода дела засекречены, адвокаты информацию не дают, потому что подписка о неразглашении. В общем, с этим сложно.

Но не будем забывать, что все-таки существует и реальная активность подполья. Она возникает не потому, что есть какая-то сплошная сеть. И не потому, что есть "спящие ячейки" , которые долго сидели, готовились и вдруг вышли. А потому, что есть факторы, способствующие радикализации. В основном речь идет о молодых людях, которые радикализуются, поскольку уже имели опыт общения с полицейскими структурами.

В этом нет ничего нового. Опять-таки из прошлых лет. Это август 2018 года, Шали, массовые задержания. И выясняется, что молодые люди, которых там искали, до этого уже были задержаны по какому-то другому эпизоду, подвергались пыткам. И после этого у них возникал резон действовать.

– Часто в разговорах о северокавказской молодежи первым делом вспоминают высокий уровень безработицы и низкий уровень благосостояния, выводя на первый план именно экономические факторы. Но абсолютно те же тенденции в смысле радикализации наблюдаются и у тех, кого можно назвать "золотой молодежью". В начале года, например, по делу о нападении на полицейского арестовали сына экс-главы Табасаранского района Дагестана – нельзя не вспомнить в связи с этим "ревизию" дел глав муниципалитетов, объявленную в республике после нападения на храмы в Махачкале, Дербенте и Сергокале. Так что же объединяет "золотую" и простую молодежь и совместно подталкивает их к радикализму?

– Здесь на самом деле речь идет о сюжете, выходящем далеко за рамки Северного Кавказа. Если посмотреть на современную элиту где угодно, то это люди, встроившиеся в районные, республиканские или областные уровни власти, функционеры системы, говорящие правильные слова и сидящие под правильными портретами. При этом их биографии вполне типичны для России: начиная с 1990-х годов и заканчивая последующей интеграцией во власть. И именно на это смотрит молодежь, особенно ищущая молодежь.

Люди, которые встречались в предыдущие годы с лидерами дагестанских групп, говорят, что это были молодые люди, задававшие вопросы. А затем за несколько лет они превращались в "машины убийства". Не потому, что они были бедными или маргинальными, а потому, что они сталкивались с системой, пронизанной ложью и социальной несправедливостью. И это не только кавказская история. Коррупция, разрыв между словами и делами, ощущение фальши примерно такие же, какими они были в позднем Советском Союзе или в поздней Российской империи.

Отсюда и параллель. Почему дети из успешных, благополучных семей становились революционерами или диссидентами? Не только из-за подростковой сепарации и не только из-за конфликта с родителями, а потому что сама жизнь была устроена несправедливо. Молодые люди, в том числе материально успешные, открытыми глазами смотрят на мир и видят эту несправедливость. И в Вологодской области, и в Тамбовской, и в Саратовской, и в Дагестане – логика здесь одна и та же.

Проблема в том, что в современной России для молодежи не существует внятного, легального и убедительного ответа на эти вопросы.

В мусульманских регионах такой ответ предлагается легче. Я не утверждаю, что он правильный, но именно социальная несправедливость во многом формировала мобилизационную базу молодежи, которая шла к салафитам и в 1990-е, и в 2000-е, и в 2010-е годы. И эта несправедливость никуда не исчезла.

Молодые люди продолжают задавать вопросы, а им предлагают простые ответы. Эти ответы, по моему мнению, неправильные, но пока сама несправедливость не устранена, подобные процессы будут воспроизводиться. Исторические примеры это подтверждают.

В 1950-е годы в Москве была вскрыта молодежная нацистская группировка, состоявшая из детей членов ЦК, советской элиты. Причина была не в привлекательности нацизма как такового, а в том, что окружающая реальность воспринималась как лживая и несправедливая, а иных образов альтернативы пропаганда не предлагала.

У молодежи всегда есть склонность к бунту, это во многом биологическое свойство возраста. Но когда эта склонность накладывается на несправедливое устройство жизни и на кризис институтов, которые должны давать ответы, радикализация становится гораздо вероятнее. Когда духовные управления оказываются ближе к власти, чем к религии, возникает естественное желание пойти туда, где тебя выслушают и где дадут ответы. Это дополнительно усиливается тем, что ислам в своих радикальных интерпретациях предлагает не только духовные, но и социальные ответы, причем очень простые.

Силовые структуры борются в основном с последствиями, а не с причинами, используя привычные методы фабрикации дел. В результате система борьбы с экстремизмом частично или в значительной степени начинает воспроизводить именно то, с чем она формально борется.

Службы экстренной помощи на месте нападения с ножом на сотрудников полиции на контрольно-пропускном пункте в Дербентском районе Дагестана, 30 ноября 2025г

– Нельзя не упомянуть о тех мерах, которые власти применяют в качестве "профилактики". В Дагестане детям из семей, внесенных в реестры экстремистов и террористов, проводят выездные экскурсии к памятникам войны с беседами о патриотизме, а в Ингушетии детей убитых подозреваемых в терроризме пугают тем, что путь их отцов ведет к "ликвидации". На Кавказе открывают все новые классы, курируемые силовыми ведомствами – наверное, по мысли властей, это также препятствует "распространению терроризма", поскольку часто объектами нападений становятся силовики. Есть ли в этой молодежной политике в принципе место для чего-то нового – если вдруг всем на фоне радикализации молодых людей станет очевидно, что она провалилась?

– Если говорить о том, что можно предложить вместо этого, то "серебряной пули" не существует. Эта проблема не уникальна для России, она универсальна, и простого решения у нее нет.

До 2012 года существовал дагестанский вариант профилактики и адаптации, который предполагал максимальную публичность и, если угодно, максимальный пиар для тех, кто выходил из подполья и публично говорил, что этот путь был ошибочным, объяснял, почему он туда пошел и почему оттуда вышел.

Летом 2012 года в Москве, в Совете по правам человека при президенте, проходил круглый стол по опыту комиссий по адаптации и возможности распространения этой практики. Представители Северного Кавказа и практически всех силовых ведомств, включая Национальный антитеррористический комитет и ФСБ, поддерживали этот подход. Против выступал только Следственный комитет, поскольку такая профилактика снижала отчетность по тяжким преступлениям. Если боевик выходит из подполья и не получает срок – это минус "палка".

Тем не менее, на тот момент государство было готово рассматривать этот путь. Но на фоне подготовки к Олимпиаде в Сочи было принято решение отказаться от любых экспериментов и перейти к жесткой силовой тактике. А в Чечне эта тактика, по сути, никуда не девалась.

Если же говорить шире, само понятие профилактики возникло еще в позднесоветский период, в конце 1950-х годов. Тогда стало ясно, что действующая система борьбы с "особо опасными государственными преступлениями" не изменилась со времен сталинской эпохи и в случае включения начинает самораскручиваться. Это хорошо помнили и в ЦК, и на Старой площади, и на Лубянке, и понимали, к чему это приводит. После волны репрессий конца 1950-х годов, в 1957–1959 годах была придумана система профилактики. Ее автором считается начальник управления КГБ по Ленинграду и области Миронов.

Суть была в следующем: сажать не всех, а одного из ста. Остальных – профилактировать. То есть строго предупредить, провести беседу, использовать административные и внеуголовные меры. С конца 1950-х до конца 1980-х годов соотношение между осужденными и профилактированными было примерно один к ста. Почему нужно было сажать хотя бы одного? Юрий Владимирович Андропов в 1975 году специально объяснял это коллегам: без этого система не будет работать, и это будет угрожать основам государства. Но при этом в течение примерно тридцати лет эта система действительно позволяла управлять обществом при значительно более низком уровне репрессий.

Важно, что профилактика тогда не была заточена под массовые репрессии. Не создавалось единой всесоюзной базы профилактированных. Областные картотеки существовали, но в центр они не передавались, чтобы не создавать основу для последующих чисток, как это было в 1930-е годы, когда сначала были списки лишенцев, а потом по ним же начали сажать и расстреливать. Система была рассчитана именно на снижение репрессивной активности и на контроль силовых органов со стороны партийных инстанций.

То, что мы видим сегодня, – это прямо противоположная конструкция. Современные базы профилактического учета централизованы, сроки нахождения в них фактически пожизненные, и они сочетаются с возможностью категориальных репрессий. То есть человека преследуют не за конкретные индивидуальные действия, а за принадлежность к определенной категории – будь то участие в запрещенной организации, "экстремистские" взгляды или иные формальные признаки.

В делах по терроризму очень часто вообще не исследуется индивидуальное участие человека в конкретных насильственных действиях, достаточно, что он принадлежал к структуре, в которой главные Масхадов и Басаев – а про них известно, что люди плохие. Это создает колоссальные возможности для административного произвола и для пополнения отчетности, но не для профилактики.

Когда профилактика превращается в часть бюрократической машины, работающей на плановые показатели, она перестает выполнять свою функцию. В какой-то момент в Дагестане для повышения отчетности по профилактике людей останавливали на блокпостах, фотографировали, брали отпечатки пальцев, иногда чуть ли не образцы ДНК, как будто он успевал мутировать с прошлого блокпоста. И когда человек спрашивал, как ему вообще жить в таких условиях, ему фактически отвечали: не нравится – уезжай. Такая "профилактика" не снижает риски, а создает новые источники радикализации.

Коллективная ответственность

– Чечня при всем этом выделяется на фоне соседей. Там в качестве "профилактики" просто выселяют семьи "неблагонадежных" граждан за пределы республики, стращая всех окружающих телами убитых "террористов" – как в случае с Эскерханом Хумашевым. А спустя несколько месяцев глава республики как ни в чем ни бывало повторяет почти ежегодную мантру о победе над терроризмом. Это подобные методы приводят к более ожесточенному сопротивлению или ситуация в Чечне куда ближе к утрате контроля, потому используются куда более обширные и показательные репрессии?

– Методы коллективной ответственности, коллективного наказания сегодня, конечно, очень соблазнительно приписать лично Рамзану Кадырову. Так же, как в свое время практику захвата заложников было удобно приписывать Шамилю Басаеву. Но если мы вспомним, кто были учителями Шамиля Басаева в Абхазии, а в меньшей степени в Карабахе, и если мы вспомним, как действовали федеральные силы в Первую и во Вторую чеченские войны, то мы увидим, что методы коллективной ответственности использовались вовсю задолго до нынешнего периода.

Федеральные силы исходили из довольно примитивного, я бы сказал, представления о чеченском обществе. Мол, у них там тейпы, все решают тейпы, значит вся ответственность коллективная. Насколько эти представления соответствовали реальности, я сейчас комментировать не буду. Но логика была именно такая.

И вот один небольшой, но показательный эпизод. Начало сентября 2004 года. На Ханкале собирают несколько десятков, порядка девяноста человек – родственников Шамиля Басаева и Аслана Масхадова. Вероятно, для того, чтобы как-то на них повлиять в связи с событиями тех дней. Это делал не Рамзан Кадыров. Хотя Рамзан тогда уже был, уже формировал свою службу безопасности и действовал соответствующими методами. Но конкретно этот эпизод – это не он. И многочисленные заявления российских военных того времени – это тоже не он.

Дальше ситуация развивается так, что и Кадыров, и другие чеченские спецподразделения, сформированные из этнических чеченцев в рамках различных ведомств – например, батальоны "Запад" и "Восток", или спецподразделения типа "Горец" – тоже начинают использовать методы коллективной ответственности. Но их работа была делегирована федеральным центром и курировалась федеральными силовыми инструкторами. Просто потому, что они делали то же самое, что и федеральные силы, но более избирательно. И именно поэтому это порождало меньшее количество мстителей.

С 2003 года начинается политика так называемой чеченизации. И то, что мы видели позже – снос домов родственников предполагаемых боевиков, выселение семей – это все не нововведение. Я, например, помню, как у меня в воспоминаниях в фейсбуке регулярно всплывают посты примерно 2014 года, когда дома родственников уже сносили вовсю. То есть коллективная ответственность применялась и в форме сноса домов, и в форме выселений задолго до нынешних событий. Сейчас просто больше мобильных телефонов с камерами, поэтому об этом больше известно. Но по сути это продолжение той же самой практики.

Это не изобретение последних лет. Это нулевые годы. Например, 2009 год, когда вдруг объявляют, что некий "нефтеполк" объявил кровную месть конкретным людям. Извините, но вы кто вообще? Вы силовое подразделение. Вы сотрудники правоохранительных органов. Вы не субъект адата. Ваши служебные действия не имеют никакого отношения к кровной мести как к институту общинного права. Но, тем не менее, использование риторики кровной мести, использование примирения, смешение служебного положения и традиционных практик тогда считалось нормальным.

Это такая своеобразная "кухня фьюжн", когда при Кадырове элементы обычаев смешиваются с тем, что к обычаям не относится вообще никак. Для российской аудитории все это легко подается как некая экзотическая дикость. Причем дикость в постмодернистском смысле, если угодно. Но если смотреть по существу, то и десять, и пятнадцать, и двадцать лет назад действия Кадырова и кадыровцев принципиально ничем не отличались от того, что происходит сейчас.

И самое важное здесь то, что право на применение этих методов было делегировано Кадырову федеральным центром. В том числе лично Владимиром Путиным. Достаточно вспомнить встречу 10 мая 2004 года, когда Рамзан Кадыров фактически получил это благословение. Поэтому говорить о том, что Чечня – это какой-то отдельный, выпавший из системы случай, не совсем корректно. Это скорее концентрированное и доведенное до предела продолжение той практики, которая была заложена задолго до этого и санкционирована на федеральном уровне.

Рамзан Кадыров

"Генеральная линия" расследований

– Преследование ингушских баталхаджинцев: в начале этого года – задержания по делу об убийстве начальника химзащиты Кириллова; затем в июне – обыски в связи с расследованием дела о теракте в "Крокусе", последние задержания членов вирда в Чечне, Ингушетии и Москве – все это можно сравнить с попыткой привлечь к ответственности дядю, который предоставлял примкнувшему к боевикам племяннику жилье, не зная о его деятельности? Или эта история другого порядка и напрямую касается политической роли братства?

– Начать нужно с того, что баталхаджинцы – это очень закрытое сообщество, о котором до недавнего времени мало говорили вслух. В том числе потому, что боялись говорить. Не только о религиозной стороне, но и о вполне конкретных вещах. О том, насколько они в свое время контролировали золотой промысел на Колыме. О том, насколько они были связаны с криминальными схемами угона автомобилей из Центральной России с перебивкой номеров. К слову, как с "Мерседесом" Жванецкого в свое время – его не украли, это был именно грабеж с угрозами – и угнали его тоже баталхаджинцы. Речь идет о группировке с очень мрачной репутацией, в том числе с вооруженным крылом.

При этом до определенного момента у баталхаджинцев существовали неформальные связи с местными силовиками. Я уже не помню точный год, но были сообщения о том, как в районе села Сурхахи задержали колонну машин с вооруженными людьми. А потом – тишина. Потому что выяснилось, что это не боевики Басаева едут, а баталхаджинцы. Более того, какими-то их услугами, по крайней мере на определенном этапе, пользовался Центр по борьбе с экстремизмом. То есть это сообщество долгое время существовало в странном полулегальном, полукриминальном статусе, будучи "своими" для части силовых структур.

Потом меняется руководство в Центре по борьбе с экстремизмом. Что-то между ними происходит, какие-то конфликты интересов. И нового начальника в Москве убивают. Дальше всплывают подробности о неформальном влиянии баталхаджинцев на местную экономику, о коррупционных схемах. И после этого за них берутся уже всерьез.

Дополнительный важный момент – с какого-то времени баталхаджинцы начинают поддерживать Рамзана Кадырова. Их не любят многие криминальные группы, но Кадыров же на них опирается. Начинается открытое противостояние, доходящее до гротескных форм. Например, история, когда вооруженные люди с бензопилой, расстреляв камеры наблюдения, спиливают священную грушу – дерево, связанное с преданием о Батал-Хаджи. Последовавшее за этим уже не борьба с терроризмом, а элемент внутреннего религиозного и политического конфликта.

Дальше боевое крыло баталхаджинцев объявляют террористической организацией. Их представителей отправляют проходить подготовку в университете спецназа, затем – на войну в Украину. По замыслу, это должно было их "очистить". Но выясняется, что участие в войне в Украине не смывает убийство начальника по борьбе с экстремизмом – потому что начинают арестовывать тех, кто оттуда вернулся. Вообще-то понятно, за что, но оказывается, что за это время они уже успели встроиться в различные схемы, в том числе коррупционные, связанные, например, с восстановлением объектов на Донбассе. Крестный отец плачет в коридоре.

Сложная история, но как только в ней оказывается ФСБ – поскольку это становится террористическим делом – колесо зубчатое вращается. И даже спасшийся от всей этой истории и осевший в Одессе представитель сообщества, подавший через адвоката в Стасбург жалобу и получивший защиту, он оказывается в деле по "Крокусу" и, по версии следствия, шлет в бытовой технике разобранное оружие террористам.

Чтобы выстроить всю эту конструкцию, следствию приходится предполагать, что мрачные игиловцы из "Вилаята Хорасан", которые в реальности с трудом находят общий язык даже между собой, вдруг сознательно выбирают себе в партнеры представителей суфийского братства, причем братства еретического с точки зрения классического салафизма. С экономической и идеологической точки зрения такое партнерство выглядит крайне маловероятным. Но с точки зрения ФСБ дело "шьется" прекрасно. Подробности никого особенно не интересуют.

Это очень напоминает логику больших процессов 1930-х годов, когда в одном деле соединяли взаимоисключающие группы – условно, меньшевистско-монархическую террористическую организацию. С точки зрения следствия не важно, что они друг друга ненавидели и не могли сотрудничать. Никто не будет в этом разбираться. Это для нас индикатор того, что перед нами дело, в котором важнее политическая и отчетная логика, чем реальная реконструкция событий.

Акция в аэропорту Махачкалы, фото из архива

– "Аэропортовское дело" почти завершено, сотни дагестанцев осуждены. Что можно сказать по итогам следствия и разбирательств о том, как именно федеральные власти подошли к реально существующей проблеме ксенофобии – и насколько это способно предотвратить такое в будущем?

– Во-первых, сама ксенофобия, как ни странно, действительно существует. Кто бы мог подумать, что она есть, мы же не знали. При этом власть довольно долго боролась с одними формами социальной активности, а другие, наоборот, поощряла. Например, культура различных единоборств у нас активно поддерживается, она считается светской и безопасной. А если посмотреть на то, кто именно оказался среди тех, кто пошел в аэропорт, то становится понятно, что, поддерживая любителей борьбы, ты вовсе не обязательно поддерживаешь людей, которые будут управляемы при любых обстоятельствах. Если говорить шире, то в борьбе за умы и сердца молодежи власть, как обычно, все проворонила.

Но если вернуться именно к "аэропортовскому делу", то с точки зрения центральной российской власти здесь не так важны были конкретные фигуры. Главным было то, что произошли массовые беспорядки, что случилась консолидация людей по какому-то поводу, который не был спущен сверху. А любые такие эпизоды для власти принципиально неприемлемы.

Если вспомнить другие крупные дела – "ингушское дело", которое тоже фактически завершилось в этом году, поскольку [бывший министр МВД республики] Ахмед Погоров, один из ключевых фигурантов протестов в Ингушетии, был осужден совсем недавно, "баймакское дело", протесты 2020 года против вакцинации и истории с вышками 5G в Северной Осетии, логика везде одна и та же. Для власти крайне важно реагировать жестко. Никогда не позволять, чтобы массовая самоорганизация сходила с рук. Все будут наказаны, а кто-то будет наказан показательно и строго. Зачем? Чтобы не допустить эффекта домино.

По "ингушскому делу" это особенно хорошо видно. Осенние протесты 2018 года в Ингушетии закончились относительно мирно – это было еще при Евкурове. Весной 2019 года ситуация изменилась. Евкуров уже не контролировал ее, управление перешло к силовикам, введенным из соседних регионов. Дальше последовало максимально жесткое подавление митинга в Магасе, затем стихийное перекрытие трассы Ростов–Баку и преследование участников, в том числе тех, кто пытался урегулировать ситуацию. Люди, объявленные лидерами протеста, в том числе Погоров, получили реальные сроки. Это должно было показать всем остальным, что нет места никакой самоорганизации и никакому протесту, даже если он изначально носит мирный характер.

В случае событий 29 октября 2023 года в махачкалинском аэропорту накладываются и дополнительные обстоятельства. То, что призывавший идти в аэропорт канал "Утро Дагестан", был причастен к протестам против мобилизации в сентябре 2022 года. И то, что этот канал очень короткое время финансировался Ильей Пономаревым, российским оппозиционером, к тому же еще и поддерживающим добровольческие формирования в Украине – легион "Свобода России". Если смотреть на дело с позиции отчетности, оно должно соответствовать генеральной линии. А генеральная линия сейчас – Украина. Тот факт, что можно было связать протесты 2022 года и произошедшее в аэропорту с Украиной – это для следствия то, что надо.

Я не хочу говорить ничего хорошего о тех, кто пошел в аэропорт, и о мотивах, по которым они туда пошли. Но был ли достаточно расследован вопрос о том, кто именно сообщил информацию о том, что самолет, который должен был приземлиться в аэропорту, якобы будет "загружен евреями", как это формулировалось? Кто именно передал эту информацию, до сих пор непонятно.

Что касается [предполагаемого владельца телеграм-канала "Утро Дагестан" Абакара] Абакарова и его гибели, то здесь существует несколько возможных версий. Напомню, что на него уже покушались в 2020 году в Киеве. Кроме того, у него оставались нерешенные вопросы, связанные с девелоперской деятельностью. Поэтому сейчас невозможно с уверенностью сказать, что именно стало причиной его убийства.

• В Дагестане вечером 30 ноября произошло нападение на полицейских. Неизвестный с ножом, как утверждается, пытался атаковать двух сотрудников МВД на контрольно-пропускном пункте "Джемикентский" под Дербентом. Против него применили огнестрельное оружие, он погиб. Пострадавших среди силовиков нет. Мотивы нападавшего неизвестны.
• Бывший полицейский из Нальчика обратился к председателю СК и генеральному прокурору с просьбой обратить внимание на дело его сына. 19-летнего студента Казбека Емкужева похитили в апреле прошлого года прямо у его дома, а через месяц он "нашелся" в кабинете следователя, готовый дать признательные показания. Родителям удалось достать даже видео похищения – следствие и суд отказались расследовать этот факт, сославшись на низкое качество записи.
• В селе Пседах в Ингушетии задержали 72-летнего пенсионера, в отношении него возбуждено дело об участии в вооруженном формировании. Утверждается, что он безвозмездно предоставил жилье причастной к нападениям на силовиков группе Амирхана Гуражева. Доказательства официальной версии не представлены.